Познакомься с басней в прозе написанной толстым отец и сыновья

Сочинения. Том второй(7)

Отец приказал сыновьям, чтобы жили в согласии. Сыновья не слушались, Вот отец велел принести веник и говорил сломайте! Сколько сыновья ни. Басни Толстого – самостоятельный памятник русской литературы и одно Эзоп, если и существовал, то не был поэтом, его басни написаны в прозе. Л.Н. Толстой · Собр. соч. в 22 тт. Т. ОТЕЦ И СЫНОВЬЯ (Басня). Отец приказал сыновьям, чтобы жили в согласии; они не слушались. Вот он велел .

Но знаю и то, что мой Таз, или Тасс, не так хорош, как думаешь. Но если он и хорош, то какая мне от него польза? Лучше ли пойдут мои дела о которых мне не только говорить, но и слышать гадкоболее или менее я буду счастлив?

Или мы живем в веке Лудовика, в котором для славы можно было претерпеть несчастие, можно было страдать и забывать свое страдание? К несчастию, я не враль и не Гений и для того прошу тебя оставить моего Тасса в покое, которого я, верно, бы сжег, если б знал, что у меня одного он находится. Впрочем, я рад, что тебе понравились мои стихи в "Вестнике". Они давно были написаны: Сказать ли тебе анекдот? Засмеялся и оставил стихи у.

Fabula de te narratur! Сказание говорит о тебе! И впрямь, что значит моя лень? Лень человека, который целые ночи просиживает за книгами, пишет, читает или рассуждает! Нет, говорил Мирабо, а Мирабо знал, что говорил,- если б я строил мельницы, пивоварни, продавал, обманывал и исповедовал, то, верно б, прослыл честным и притом деятельным человеком. Не думай, чтоб я Мирабо слова взял за правило: Впрочем, у меня покои довольно теплы, для общества есть три собаки, аппетит изрядный и наместо термометра серебряный рубль, который остался от шведского похода: Ах обстоятельства, обстоятельства, вы делаете великих людей!.

Но я не хочу походить на старую даму, а ты не доктор, следственно, и полно говорить о. Львова вышла замуж за Львова. Я этого все не понимаю! Видимость была меньше трех метров, даже борта не. Сел в шезлонг, сижу. С берега донесся птичий пересвист — раз.

Где-то совсем близко застрекотала сорока. Потом послышались женские голоса. Поднялась на палубу молодая француженка. Днем раньше на берегу она подобрала и пригрела за пазухой перепела-подранка.

Остановилась с растерянной улыбкой на лице. Показались берега, склоненные над водой ветлы, тополя. Выступил из тумана высоченный, в пятнах ржавчины сухогруз. Он мрачно взирал с высоты. С кормы сухогруза молодой матрос крикнул насмешливо: Мы тронулись с места, поплыли.

С берега женщины махали нам руками. Расположившаяся рядом француженка изящно махала в ответ. Сороки, оживленно треща, провожали нас вдоль берега. Туман поредел настолько, что стали видны даже белые хаты.

Пароход неторопливо плыл по течению, и не было на свете ни забот, ни тревог. Первейшая функция литературы, как и религии, подать слабому руку помощи. Отказавшись от милосердия, мы превратимся в зверя — уж он-то знает, что нужно для выживания.

Тщетно ищете, господа, всезнающих и всемогущих. Никакой писатель не сумеет заглянуть во все капилляры нынешнего переусложненного жизненного организма.

Дифференциация по областям знаний вызывает и писательскую дифференциацию. Но, присмотревшись, я обнаруживаю совсем другое: В чем же дело? Его повествовательная манера словно бы исходит из азбучных уроков гармонии: К тому же в его фразах однообразный мелодический ритм. Когда же, исходя из сюжета, он вынужден изменить ритм, то оказывается почти беспомощным. Горький на Первом съезде писателей — рука с зажатой в пальцах папиросой, подпирает щеку.

Никогда не видел такого страха в глазах человека. Пикассо В сущности, не имеет значения, где он родился как художник — его породила вся европейская цивилизация, и если вы нападаете на него, надо сознавать, что вам придется иметь дело с Европой. Чем ярче молния и громче гром, тем тверже мое убеждение, что земля сильна как и. Его удел таскать камни на строительство домов, копать жесткую землю для прокладки дорог и каналов, перенапрягать зрение чтением миллионов типографских знаков, оттиснутых на бумаге.

В противном случае он лишится душевного равновесия, а это самое страшное заболевание из всех возможных. Он создает собственный мир. В его мире есть горы, деревья, дома, люди; они похожи на существующих вокруг людей, на горы, на дома, на деревья и все-таки отличаются от.

Читатель знакомится с миром писателя: А созданный писателем мир? Он будет существовать какое-то время, затем… Что-ж, разве материальный мир со временем не исчезает?! А я, заложив руки за спину, расхаживаю возле них, как тюремный надзиратель. Готовеньким такой список никому не дается. Если же мы сами начнем его составлять, вряд ли добьемся успеха. Каждому придется в одиночку бороться против насилия, ограблений, похищений и прочего зла. Пиноккио и его папашу проглотила огромная рыба, и они преспокойно живут у нее в животе.

Мюнхгаузен, путешествуя по России, привязал лошадь к колышку, сам же закутался и уснул.

Helmet-lukudiplomi

А наутро обнаружил, что лошадь висит на церковном кресте, а сам он спит у входа в церковь. Оказалось, церковь завалило снегом; пока Мюнхгаузен спал, снег растаял, и вот итог — лошадь на кресте. Мы понимаем, что и в первом, и во втором случае нам рассказывают неправду. Но логика выдумки так изящна и увлекательна, что не коробит, а наоборот — восхищает. Если оглянуться на историю, великими людьми в любом деле, будь то политика или искусство считались те, кто подчинял своему влиянию наибольшее число людей.

Неважно — каким образом, главное — больше! Хотя бы за то, что на нем кровь миллионов. Ведь историю пишут слабые люди. А слабые люди склонны возвеличивать победителей, пусть даже поработителей. Неужели весна только результат сближения Земли с Солнцем? Ступил через порог… Впрочем, вот что я написал об этом в книге впечатлений: Неужели я заслужил такой урок? Он сипло, демонически захохотал, высоко вскинул руки, затем скромно поклонился и пошел своей дорогой.

Неужели никому не интересно, как он улыбался! Но я иначе вижу его улыбку. От нее зацветают скипетр и посох. Этот же снимок он показал Галактиону. Смотрел на фотографию и по щекам текли слезы.

О слезах Галактиона еще расскажу, когда сумею. Каждый раз изволь раскалять сковороду заново. За годы работы в жанре рассказа я пришел к такому же выводу. Каждому рассказу нужно все свое: Больше того — даже осанка, посадка за письменным столом во время работы различна.

Тут я говорю о семействе белок с умильной улыбкой, тоном истинного горожанина, современного тбилисца. И за столом сижу раскованно, и перо свободно бежит по бумаге. Что это, каприз или закономерность? Мое внутреннее состояние, моя связь с окружающими предметами и миром определяют характер и краски повествования, что, в конечном счете, отражается на стиле.

Но закроешь книгу, и все прочитанное остается внутри нее, под непроницаемой обложкой. С тобой, по эту сторону только расплывчатые пятна, голоса, настроения, что-то смутное и необъяснимое.

Другое дело — классика: Все, что здесь с нами случается, происходит на фоне этой мглы. В процессе воспроизведения действительности ни на минуту нельзя забывать об. Наше сознание занято оценкой прожитых дней. Я люблю то, что любили отец и деды. Запись на выпавшем листке Приезжая в свою деревню, при любой запарке в делах, я выкраиваю часок, чтобы под вечер спуститься в пойму Иори или хотя бы пройтись по дороге, петляющей через виноградники.

Неважно, какая стоит погода, как выглядят окрестности. Главное — побыть одному, чтобы никто не мешал. Наверное, мое поведение можно воспринимать по-разному.

Одни скажут, что я люблю природу, а это свидетельствует обо мне, как о добром человеке. Для меня же главное — бездумье этих минут. С детства знакомые валуны на проселке или в долине реки в такие минуты просто к а м н. И нет ничего исключительного в том, что Иори моя родная река. Это просто в о д а и не. То же и люди. Но позже, в ту же ночь или через день, через два я вдруг физически ощущаю, как крепнет моя связь с окружающим миром; он обретает во мне прочность здания на несокрушимом фундаменте.

Мы брели по берегу Иори, неподалеку от Хашми и повстречали отару овец. Отъевшаяся в горах баранта вздымала тучу пыли. Посвистывали, покрикивали на них обожженные солнцем пастухи, обочь грузно трусили овчарки.

Из настольной тетради

Чуть поотстав от них шла молодая сука с обвисшими сосцами, с выводком лохматых щенков. У них все было серьезное и существенное: Мать была довольна внушительной серьезностью своего выводка, она вроде бы даже со значением глянула на нас, на человека и его детенышей, и пошла дальше, уводя свое потомство, — молча, преисполненная материнской гордости… Много времени утекло с тех пор, но частенько вспоминается четырехногая мать с ее потомством.

Мы даже пытаемся изобразить их, супим брови и смеемся над своими стараниями. Их дети — дочь и сын остались сиротами: Люди, пришедшие на похороны, первым делом искали глазами сирот: Все — и мужчины, и женщины сетовали на несправедливость Господню, можно сказать негодовали. Господь же, властелин судеб, собирал в небе тучи. Перемешивались, сгущались, тяжелели грозовые тучи, а когда покойницу вынесли из дома, грянул гром и хлынул ливень.

Обрушился с черного неба, вымочил до нитки всех — и живых, и мертвую. Пришлось накрыть домовину крышкой и торопливо нести на кладбище. Упреки и ропот раздавались громче. Большинство даже проглядели как поспешно опустили гроб в могилу, засыпали землей и… и вдруг тучи расступились, открылось небо, засияло солнце. Люди увидели как курится пар над мокрыми волосами сирот, и оторопь, восторг и почтительный страх охватил их души.

Такие знания очень нужны, особенно с годами, когда все меньше надежды на путешествия и перемену мест. Увы, большая часть моей жизни протекает в статике. Я слежу за Туром Хейердалом и Джеральдом Дарреллом. Куда бы они ни направлялись, в их команды подобраны специалисты — географы, геологи, архитекторы, химики, биологи, историки… Чего не увидит географ — заметит геолог, упущенное геологом не пропустит археолог, и так далее… Хейердалу и Дарреллу остается фиксировать увиденное. Этим умением они владеют в совершенстве.

Потому-то как с конвейера сходят их толстые, красочные фолианты. Сэлинджер, этот печальнейший из лю- дей — какие у него глаза на всех фотографиях! На земле, превращенной в стройплощадку, где люди громоздятся друг другу на головы, карабкаясь выше и выше, — как это похоже на Вавилонскую башню!

Он охраняет то, что уцелело с былых времен — траву и детей. Как все сторожа в мире, писатель беспомощно раскинул руки, а дети носятся, снуют без устали, и трава прет, растет отовсюду.

А озабоченные своими проблемами строители недовольно поглядывают на тех и на. Рак горла уже сильно сказывался, в его сиплый говор приходилось вслушиваться. Когда пересекали Лермонтовскую, он увидел согбенного человечка, окликнул его; я не запомнил имени, кажется — Валериан. Давид подвел меня к нему, представил: На глазах у него и его жены.

Знал бы ты, что это был за молодец! И жена ему под стать. А сына таких родителей тоже можно себе представить! Валериан взглянул на меня пустыми до идиотизма глазами, оттараторил: Я стал мастером тогда, когда перестал втискивать в одну сонату содержание десяти сонат. Меня переделали годы сталинских ужасов… Вы моложе меня и доживете до времени, когда на все происшедшее посмотрят по-другому… Я Вам пишу, чтобы Вам не показалось, что уклонился от ответа!

Еще раз склоняю голову перед поэтом. Когда при обсуждении сценария или отснятого фильма его донимали замечаниями, Отар говорил: Но эти слабые места надо оставить для моих друзей и лучшей части зрителей, чтобы у них был повод поворчать и поругать.

Ни тот, ни другой не был похож на писателя. Шолохов напоминал небольшого росточка энергичного деятеля районного масштаба, Стейнбек — европейского купчину. Тучный, с красным, налитым лицом и трубкой в зубах.

Говорил, что трубку ему присоветовал Фолкнер: За это время, глядишь, что-нибудь да придумаешь в ответ. Во время пребывания у нас Стейнбек проявил ко всему живой интерес, азарт и даже горячность.

Тому миру, который вы намерены воссоздать, нужен житель, народонаселение, рабочие руки. А его изрядная часть находится среди нас — нами воспитанная, по-нашенски обученная и вышколенная. Если вам видится будущее без старшего поколения и без простого народа, для которых не оказалось места в вашей стране, то на кого вы намерены положиться в своих грандиозных делах?

На единомышленников, протирающих локти и разоряющихся с трибун? Но кто же не знает цену их слову! Вы думаете, что все перевернулось с ног на голову да так и останется? Нет, юноши, успокойтесь, охолоните и послушайте. Нам не пристало, возраст не позволяет перекрикивать ваши ломкие голоса. ТРИ НОВЕЛЛЫ Кахетинское полуночие А напоследок угощу вас настоящим кахетинским, полуночным кахетинским, когда женщины с детишками уже разошлись, а у оставшихся пуговицы на груди пообрывались и никого за столом не щадят — пьют до дна.

Немножко оно терпкое, это кахетинское, вяжет рот и пьется трудно, — прощения просим, милостивые государи, наше вам почтение, — когда его пьем, лучше не смотреть на нас, такие рожи никому не доставят удовольствия, но пьянит хорошо; сладко так сводит с ума, и, ежели желаете подробного знакомства, в суть, так сказать, вникнуть желаете, следуйте с нами до последнего. Немножко вольнее помелем языками, не то того и гляди, заржавеют во рту.

За наше грузинское слово, многия ему лета! Ради него утруждаем себя, если такое наше занятие позволительно назвать трудом — то ли вроде как мудрствуем, то ли дурачимся, а все же на виду у всех прочих смачно жуем тощий кусок этой жизни.

Рассказ Лексо1 Сам я мельник, а в помощниках у меня на подхвате читаанский паренек ходил, такой жалкий, такой никчемный — мухи, и те на него не садились. Там, где надо… Время, значит, такое — война еще не началась, еще май в самой поре, жимолость цветет. Слышь, а в ваших краях знают, что это такое, а, имеретин? Посади у себя жимолость, имеретин!

Хоть и май, а работы невпроворот, того и гляди жернова не выдержат, сотрутся. А ночи стоят, что твой бархат. И этот запах, будь он неладен! Вода тоже… лопочет, вздыхает, посапывает; соловьи вытворяют несусветное, и слышно, как мурашки бегают в крови, что-то сладкое по жилочкам разносят.

Сядем мы с тем читаанским парнем у порога мельницы и смотрим на звезды, на чернеющие в небе макушки деревьев… Как-то ближе к вечеру приезжает к нам, в старый еще дом, одна горянка, себе на уме женщина, мужа схоронила, а на ласку не скупится… В общем… сам понимаешь… Мне и жене моей Гноле она вроде названной сестры.

Привозит, значит, два увесистых мешка с зерном, ловко так спрыгивает с коня и — к нам: И пошли на радостях чмоканья, целованья — и с женой, и со. Поджарая, тоненькая бабенка, но в таких ведь и жару больше… Чего-то помолодели все разом — и я, и моя жена, и гостья.

Она нам банку меда, ну и мы лицом в грязь не ударили, курочку в ее честь зарезали, кувшин с вином открыли — стол получился отменный, а главное — от души. Мы гостью приветили, она словами нас ласкает, налили ей вина — выпила, огладил ее взглядом, с намеком, — она тем же отвечает, да еще побойчей, пожалуй.

Сидит ладненькая, зарумянилась, а глазами улыбчивыми так и льнет ко мне… Потом пошел я все-таки на мельницу — дело-то не отменишь, и коня ее с мешками повел. Отвел свою Гнолу в сторону и говорю ей, рассудительный весь такой, заботливый: Шел себе, напевал, и так до самой мельницы.

А там еще добавил — кто-то из соседей принес штоф вина да маринаду смачного. Выйду во двор, погляжу на небо — звезды мне подмигивают, соловьи на все лады заливаются, кровь мутят, и так уже замутившуюся. А сам — домой. Словно вор какой крадусь по собственному двору, колени едва держат. Заглянул на балкон — тут она, спит. А сердце колотится — боюсь Гнолу разбудить в доме. Приоткрыл бесшумно дверь, стою.

Теперь главное — отважиться. Решился-таки, дотронулся рукой до ее головы, погладил легонько. Потом осмелел — с головы под одеяло скользнул. Только лицо прикрыла стыдливо и куда-то делась, затерялась в постели… Словом, случилось то, о чем и не расскажешь. Поблагодарил я ее от души, сам же одеяло на ней поправил и пошел.

Иду, обмяк, шелковый. Мой читаанец во дворе сидит. Девятнадцать лет парню, осенью в армию идти. Свесил голову на грудь, дремлет. Дай, думаю, доброе дело сделаю, для него ведь это — как в раю побывать.

Присел рядышком, шепчу на ухо: Все назад оглядывается, как помешанный. Пошел, и припозднился-таки изрядно. Когда вернулся, ноги у него заплетались. Обнял меня, потом упал на мешки и уснул как убитый. Разбудил я его перед самым восходом солнца, перекинул через седло мешки с мукой, прихватил под мышку охапку свежего сена и, довольный жизнью, насвистывая, подался к себе домой.

Та женщина на балконе стоит, причесывается. Увидела меня, смутилась, в дом вошла. Гнола глянула в ее сторону, потом повернулась ко мне с тихой улыбкой, с тихим же ласковым упреком: Я так и остолбенел, вместе со своим сеном в землю врос. Убиться хотел, ей-богу — дурной башкою об жернов, да отдумал. Из-за Гнолы не стоило. Мальчик на Голгофе Отец казался мне тогда немолодым — тридцать шесть лет!

Он стоял во главе се- ла — председатель сельсовета: В руках плетка чистой работы, гибкая, плотная. Легко вскакивал на своего вороного. Норовистый вороной бунтовал под ним, но отец не давал ему волю, сильной рукой натягивал удила. Коню только и оставалось что выворачивать белки и грызть уздечку. Отец не пропускал ни одного встречного — кому-то улыбался, другим выговаривал. Или, склонившись с седла, шептал что-то на ухо, и оба взрывались хохотом.

С ним лучше было не ходить по селу — одна досада! Каждый норовил выбежать со двора или преградить ему дорогу, по делу и без дела. А он всех выслушивал, время от времени почесывал рукоятью плетки у виска. Не отказывал и старушкам выпить поминальную, и, когда провозглашал тост в память ушедших, старушки так и таяли, глядя на него… Как-то раз мы — ребятня — затеяли шалаш под ореховым деревом, но никак не могли вбить в жесткую землю колья. Увидев наши затруднения, взял один кол и загнал его так глубоко, что тот словно корни пустил.

Точно также вогнал и все остальные колья, хоть будку ставь, а не шалаш… Если приносил в дом конфеты, то навалом. Если сердился за проступок или плохое поведение, мог огреть большой ладонью. Но Господь вывел его из монастырской ограды в мир, который превратился в духовную пустыню, и который нужно было одухотворять.

Ныне уже невозможно исполнить совет великого подвижника XV века Нила Сорского: Чем больше монах живет нуждами людей, тем ближе он становится к Богу, тем больше жаждет уединения с Ним. Оказывается, что очень совместимы глубокая созерцательная жизнь и жизнь среди людей. Ради людей уходили подвижники веры в монастыри, ради людей они выходили в мир, а монастырь, пустыню несли в своем сердце, ибо там они и зарождаются.

Отец Косма, как и многие монашествующие братья и сестры, находящиеся в рассеянии по всей стране, осуществляя свое служение в миру, открывал людям таинство присутствия в них живого Бога. Господь желал научить Своего избранника, как апостола Петра, ходить по воде, то есть всегда верить Ему и надеяться только на Него. Господь хотел, чтобы он всегда был с народом, вошел в его горе, чтобы он, подобно воссоздателю старчества преп.

Паисию Величковскому, подобно преп. Серафиму Саровскому и оптинским старцам, широко открыл двери своей кельи миру.

В годы стремительного расцерковления народа была крайняя необходимость в служении любви. Призвание к святости. Косма почувствовал еще в детстве. С годами он укрепился в мысли, что его путь в Церковь лежит через монашество. Монашеское облачение очень нравилось ему, и он просил себе у Господа балахончик. Отроку Косме было видение, что он очень красивый, он удивился и спросил: С малых лет он вместе с родителями, Иоанном и Синклитикией, братьями и сестрами крестьянствовал.

Когда умирали в их семье младенцы, Косма делал им гробики и крестики. Он не любил, чтобы ему прислуживали, но всегда сам хотел помогать. На нем исполнились слова Господа: Сын Человеческий не для того пришел, чтобы Ему служили, но чтобы послужить Мф Четыре зимы ходил Косма в церковно—приходскую школу в селе Шипилове, находившуюся рядом с очень красивым пятипрестольным храмом Иоанна Предтечи, в котором пели и читали на службах школьные учителя и дети священников.

В храме имелся престол святых бессребреников Космы и Дамиана. В зимнее время, в метель, церковный сторож звонил в колокол каждый час, подавая знак заблудившимся путникам.

В Шипилово на Преображение Господне приезжали монахи из Югского Богородицкого монастыря, что в Рыбинском уезде, с Югской чудотворной иконой Богоматери. Икону встречали потом во многих деревнях уезда. Из Углича в июле месяце ходили с иконами Покрова и преподобного Паисия.

Мать, Синклитикия, тоже ездила с Космой в монастыри, и однажды старец одной обители пророчествовал о ее сыне: В одном из видений в детстве. Пророчествовала о будущем служении. Ее открытые голубые глаза ничего не видели, но сердце было зрячим. Поэтому возле ее дома в селе Ларионовка всегда было много людей, желавших получить ее духовный совет.

Ее все знали и любили за доброту и мудрость. Родилась она в Мышкинском уезде. Около тридцати лет прожила в землянке, как затворница, питаясь сухариками, а когда их не было, теребила мох и ела.

Жаждущие ее помощи приезжали за ней из разных мест и увозили к себе пожить, чтобы многие люди имели возможность получить духовную поддержку блаженной старицы.

Гонители веры ненавидели ее, преследовали, сажали в застенки, где она претерпела издевательства и поношения. Однажды тюремные начальники, глумясь над ее святостью, подали ей жареную ворону: Умерла блаженная старица Ксения 14 августа года, не дожив двух лет до столетнего возраста. Веря в молитву праведницы, многие люди приходили во время войны на ее могилку получить помощь свыше. И приходят по сей день… Вместе с братом Николаем Косма уехал в Петербург, где устроился в булочную на Апраксином дворе.

Торговля была без выходных дней, поэтому удавалось прибегать только на вечернюю службу в Казанский собор. Однажды в булочную пришел странник и попросил у Космы хлеба, а, получив его, сказал юноше: Таинственный странник исчез, дав Косме знак Божественного призыва к иной жизни.

Вскоре Косма был уже в знаменитой древней северной обители, разместившейся на сорока двух островах, где, несмотря на сильное обмирщение монашеской жизни, многие насельники сохраняли древний дух иночества. Как только он вступил на валаамскую землю, к нему подбежал знакомый странник, очень худой, босой и радостно воскликнул: Я давно тебя ждал. С большим смирением совершал Косма свой подвижнический, послушнический путь: Отец Маврикий, кроткий и смиренный старец, ходил в простой, уже поношенной рясе, так что встречавшиеся с ним паломники не всегда признавали в нем игумена.

Его игуменские покои состояли из трех маленьких низких сводчатых комнаток, очень скромно обставленных.

В бане он мылся вместе с простыми послушниками, и когда один новоначальный, не узнав в лицо обнаженного настоятеля, окрикнул его: Он жил своим внутренним миром, но не был чужд участия и любви к ближним, что выражалось не только в его радушном и ласковом обращении со всеми, но еще более в его чрезвычайно продолжительных молитвах в церкви и келье, во время которых он перечитывал бесконечные поминания с именами братии обители и всех знаемых.

От молитвенного стояния ноги его ниже колен были совершенно темные, почти черные, они и свели его в могилу. Надпись на надгробной плите игумена Маврикия гласит: Принимающие паломников монахигостинники, несравненные терпеливцы, выслушивали тысячи разнообразных просьб, жалоб, расспросов и всем служили с любовью. Они были здесь пастырями всего этого алчущего и жаждущего стада. Служение паломникам было особенно по душе Косме, ибо соответствовало его натуре.

Любовь к этому служению он пронес через всю свою жизнь, оно было прообразом его выхода в мир и его старческого служения в. На Валааме закладывалась основа духовной жизни Космы, здесь он, порученный старцу, самому игумену монастыря Маврикию, приобщился к живому опыту валаамских подвижников. Господь вывел Косму из монастыря в мир, в пекло начавшейся первой мировой войны.

Он был мобилизован 2 апреля года. В списке лиц, выбывших из монастыря при мобилизации — годов, хранящемся в Петрозаводском архиве в фонде Валаамского монастыря, под номером тридцать восьмым записан послушникбогомолец Кузьма Смирнов.

Послушник Косма, как и большинство призванных из монастыря, покинул любимый Валаам навсегда. Косма поступил на Валаамское подворье, что на Калашниковской пристани у храма Бориса и Глеба, где проживал до призвания его на келейное послушание к епископу Илариону Бельскому.

Вскоре, 10 ноября года, монах Кирилл был удостоен принять сан иеродиакона от епископа Илариона в Никольском храме г. Гонимого епископа Илариона переместили в Смоленск, где 9 мая года он посвятил иеродиакона Кирилла в сан иеромонаха с исполнением обязанностей келейника и эконома.

Иеромонах Кирилл проживал с епископом до ареста владыки и ссылки его в году. Отец Кирилл со скорбью разлучился с любимым владыкой; он не мог разделить с ним тяготы ссылки, хотя очень желал. В сентябре года его перевели на Беломорстрой, по окончании срока с года он жил в Чебоксарах, где в конце года был вновь арестован и расстрелян. По разлучении с владыкой. Кирилл в условиях жестокого гонения на Церковь и массового вероотступничества продолжает свое служение как пастырь. Не имея постоянного места служения, он живет как странствующий благовестник, гонимый с одного места на другое.

Комары, в Ордынском Богородском монастыре, в г. За непризнание обновленческой деятельности епископа Александра Великолуцкого. Кирилл был арестован и гоним по тюрьмам Велижа и Смоленска. С великодушием Иова он принял все утраты и не возроптал на Бога, был спокоен, всецело предав себя Его благой воле. Совершенно неизвестны подробности его пребывания в тюрьмах и лагерях, ибо он в годы гонения на Церковь не имел возможности говорить об этом открыто, а те, кто испил с ним чашу страданий, почти все уже умерли.

Вскоре после освобождения начались новые испытания не только для. Когда он из ссылки возвращался домой, около Тосно немцы разбили поезд, и он пошел к брату в Саблино пешком, скрываясь в лесах, живя в бункерах. Во время войны. Кирилл тайно помогал партизанам, ходил к пленным по лагерям, бедным детям посылал хлеб. За это гестаповцы били его плетками и преследовали. Он скрывался в лесах, молился в подвалах. Немцы заставляли его пилить дрова и давали ему трехсотграммовую пайку хлеба с опилками.

Однажды он увидел женщину с двумя детьми, очень истощенных и голодных, идущих мимо его окна. Он побежал за ними и отдал им свою пайку. За связь с партизанами немцы приговорили. Два конвоира увезли его в лес, поставили к березам. После выстрелов не падаю. Потом они подходят и ищут дырки от пуль на моей телогрейке. Я вздрогнул и открыл. Не показывайся, пока она не переедет.

Диплом 3 (5-6 класс) (Diplomi 3 Venäjä)

Если покажешься, нас расстреляют. Я им дал слово, что не буду показываться. Они завели машину и уехали. Добирался ночами до Саблино. Брату и многим людям было уже известно, что меня расстреляли. Я ночью пришел к брату и постучал. Брат открыл по голосу. Не верил, что перед ним. Кирилла держали в тайне место его пребывания. Покуда немцы не ушли, он не показывался.

И только после их отступления открылся. Вместе с диаконом Михаилом он совершал требы в Любани, в селах, ходя туда с посохом пешком пятнадцать километров. Наперсный крест носил. По приглашению верующих станции Саблино. Кирилл служил в кладбищенском Никольском храме, но всего только восемь месяцев, ибо был отстранен от служения благочинным. Иоанном Амосовым, самосвятом, начавшим травлю батюшки.

Бывший милиционер, агент органов безопасности, он объявил себя священником, а сам носил рюкзак, сшитый из старинных парчовых риз. Он постоянно писал в Управление миссии в Псков и немецким властям, а также в другие учреждения клеветнические письма на .